У Беларусі зноўку «паляпшаюць» жыццё прадпрымальнікаў: цяпер пад прыцэлам — аграэкатурызм. Міністэрства спорту і турызму прапануе ўвесці новыя правілы, якія, па сутнасці, могуць ператварыць самабытныя сельскія сядзібы ў яшчэ адзін бюракратычны галаўны боль для іх уладальнікаў.
Мае сваякі жывуць у вёсцы пад Клімавічамі, дзе кожны другі мае сваю сядзібу, а кожны трэці — марыць ператварыць яе ў аграэкатурыстычны аб’ект. Тут, сярод палёў і лясоў, людзі знаходзяць спакой, а гараджане — магчымасць адпачыць ад мітусні. Але, здаецца, дзяржава вырашыла, што гэты спакой — занадта вялікая раскоша без яе ўдзелу.
Міністэрства спорту і турызму прапануе новы закон, які прадугледжвае ўвядзенне абавязковага дзяржаўнага рэестра для ўсіх, хто займаецца аграэкатурызмам. Мэта — «павышэнне якасці паслуг і кантроль за дзейнасцю». Але ці не ператворыцца гэта ў чарговы інструмент ціску на дробных прадпрымальнікаў?
У краіне, дзе бюракратыя часта перашкаджае развіццю малога бізнесу, новыя ініцыятывы выклікаюць не столькі надзею, колькі страх. Асабліва, калі яны суправаджаюцца патрабаваннямі рэгістрацыі, справаздачнасці і магчымасцю праверак.
Першае, што кідаецца ў вочы, — гэта неабходнасць рэгістрацыі ў дзяржаўным рэестры. Для многіх вяскоўцаў, якія прапануюць простыя паслугі, гэта можа стаць непераадольнай перашкодай. Бо не кожны мае магчымасць разабрацца ў складаных правілах і сабраць усе неабходныя дакументы.
Другое — гэта магчымасць праверак і кантролю з боку розных інстанцый. Ужо цяпер многія прадпрымальнікі сутыкаюцца з неабгрунтаванымі патрабаваннямі і штрафамі. Новы закон можа толькі ўзмацніць гэты ціск.
Трэцяе — гэта страта самабытнасці. Аграэкатурызм у Беларусі — гэта не толькі бізнес, але і спосаб захавання традыцый і культуры. Калі ўсё будзе рэгламентавана і стандартызавана, мы рызыкуем страціць тое, што робіць нашы сядзібы ўнікальнымі.
Можа, замест таго каб уводзіць новыя правілы і абмежаванні, варта было б падтрымаць тых, хто ўжо працуе ў гэтай сферы? Дапамагчы з навучаннем, прасоўваннем і развіццём інфраструктуры. Бо сапраўдны турызм — гэта не толькі пра правілы, але і пра людзей, іх гасціннасць і жаданне падзяліцца сваёй культурай.
Можа, і не варта баяцца змяненняў. Але калі яны прыходзяць не для таго, каб дапамагчы, а каб кантраляваць, то ці не лепш нам застацца з тым, што маем, і развіваць гэта самастойна?
Еўрапейскі Саюз падышоў да чарговай хвалі санкцыяў з педантычнасцю бухгалтара, што штогод складае той самы баланс, не заўважаючы, што яго офіс ужо год як бамбардуецца. Але калі справа тычыцца Беларусі, то гэта не пра простую фінансавую аналітыку. Гаворка — пра стратэгію на выжыванне. І тут механічнае ўзмацненне санкцыяў не ратуе, а пагаршае.
Я памятаю, як у 2022-м, калі спадарожнікавыя здымкі ўпершыню зафіксавалі калоны расійскай тэхнікі, што цягнулася да мяжы з Украінай праз беларускую тэрыторыю, мой сябра з Літвы напісаў: «Цяпер вы — частка іх». І хоць я ведаю, што ён не хацеў мяне пакрыўдзіць, у гэтым было тое, што адчуваеш кожны раз, калі глядзіш, як Захад закрывае дзверы для беларускай грамадзянскай прысутнасці, не адрозніваючы беларусаў ад рэжыму. Падаецца, што разумець складана: мы не «частка іх», мы — закладнікі.
Беларусь, з усімі яе 207 тысячамі квадратных кіламетраў і дзевяццю мільёнамі насельніцтва, паступова запячатваецца ў бляшанку расійскага геапалітычнага кансервавання. Еўропейскія санкцыі накладаюцца пакет за пакетам — і вось ужо 18-ы, дзе забараняюцца ўсе аперацыі з беларускімі банкамі, транзіт тавараў і нават імпарт узбраення з Беларусі. Паводле папераў — рашуча і мэтанакіравана. Паводле рэальнасці — халодны душ для тых, хто ўсё яшчэ спрабуе захаваць сувязі з цывілізаваным светам.
Праблема не ў тым, што санкцыі — неэфектыўныя. Яны эфектыўныя. Але не супраць таго, супраць каго варта было б. Беларуская ўлада, адрэзаная ад Захаду, толькі мацней абапіраецца на Крэмль. Фінансавая ізаляцыя не паралізуе рэжым — яна паралізуе тых, хто мог бы яму супрацьстаяць. Бізнес, адукацыя, НДА, медыя — усе тыя, хто і без таго жывуць у рэжыме амаль андэграўнда, апынаюцца пад эканамічным дамоклавым мячом.
У той жа час, Захад амаль капітуляваў перад думкай, што Беларусь — ужо тэрыторыя Масквы. Стратэгічны рэсурс, які прасцей «спісаць», чым змагацца за яго. Адсутнасць інфармацыйнай палітыкі, уплыву на грамадства, кантактаў з вайскова-палітычнымі элітамі, — усё гэта замяняецца механічнымі санкцыямі. У выніку Беларусь пераўтвараецца з праблемы, якую варта вырашаць, у канстатацыю факта, якую можна абыходзіць позіркам.
Пры гэтым, у Еўрасаюзе працягваюць карыстацца тым жа інструментам, які не спрацаваў у папярэдніх 17 выпадках: усё большы фінансавы ціск. Замарожванне актываў, забарона транзакцыяў, абмежаванні на тэхналогіі і тавары. А паралельна — амаль поўная адсутнасць па-сапраўднаму гнуткай палітыкі ў дачыненні да беларускай апазіцыі, якой прапануюць не інстытуцыйныя механізмы падтрымкі, а культурніцкія гранты. Гэта не палітыка, гэта дабрачыннасць для чысткі сумлення.
І калі насамрэч адбываецца падрыхтоўка да «наступнага кроку Расіі» — накіраванага на краіны Балтыі, то лагічна, што трэба аслабляць унутраны тыл агрэсара. А Беларусь — гэта не проста транзітная зона, гэта — чалавечы, інфраструктурны, палітычны рэсурс. І як бы дзіўна гэта ні гучала: нават Лукашэнка можа быць выкарыстаны як няўстойлівы элемент у гэтай гульні. Пакуль Захад прэтэнзійна адмярае санкцыйныя штодзённікі, Масква інстытуцыяналізуе сваю прысутнасць у Беларусі — праз вайсковыя дамовы, фінансавыя ін’екцыі і зброю.
Мне цяжка назіраць, як краіна, дзе я нарадзіўся, зачыняецца як на зімоўку, толькі не ад клімату, а ад усёй Еўропы. І калі я чую, як у чарговы раз гавораць пра «жорсткія меры», я разумею: для мяне гэта чарговая «жорсткая мера» супраць права дыхаць, размаўляць і нават проста заставацца тут.
Можа, варта спытаць сябе: што больш набліжае Беларусь да дэмакратыі — санкцыі ці дыялог? Адказ не заўсёды відавочны. Але калі ў гульні дзесяць мільёнаў лёсаў — напэўна, лепей не задавольвацца адказамі, якія проста выглядаюць правільна.
У Беларусі растуць лічбы самазанятых, але не заўсёды расце разуменне таго, што гэта такое. Для магілёўца — гэта не трэнд, а ўмова выжывання. Сам сабе працадаўца, сам сабе рызыка: цёплая гісторыя пра халодную эканоміку.
Учора ўвечары мой сусед Сяргей — былы слесар з аўтазавода — запрасіў на вячэру. Ён частаваў пяльменямі ўласнай ручной лепкі з бярозавым сокам. Я спытаў: «Сярожа, а ты цяпер кім працуеш?» Ён задумаўся і адказаў: «А я цяпер — сам». І не тое каб з гонарам, але і без скаргі. Проста канстатацыя факта. У Магілёве, як і па ўсёй краіне, быць «самім сабой» — новы стандарт жыцця.
Паводле афіцыйных дадзеных Белстата, у 2024 годзе 4,5% усіх занятых у Беларусі — гэта тыя, хто не мае фармальнага наймальніка. З іх 3,7% — гэта самазанятыя ў сямейных прадпрыемствах, якія працуюць на рынак, яшчэ 0,8% — працадаўцы. І калі лічбы падаюцца невялікімі, то рэальнасць у Магілёве кажа іншае: сярод маіх знаёмых ледзь не кожны трэці «на сябе». Не ў сэнсе ІП або стартапера, а проста: рамантуе пральныя машыны, вырабляе мыла, шые нагавіцы на замову.
Насуперак уяўленням пра росквіт ІТ або экафермерства, тут, у Магілёве, самазанятасць — гэта хутчэй вынік, а не выбар. Вынік скарачэння на «Строммашыне», вынік незразумелага пазіцыянавання Бабруйскага машынабудаўнічага, вынік таго, што твой профіль у цэнтры занятасці не супадае з профілем рэальнай эканомікі. А значыць — ты сам сабе дырэктар, бухгалтар і менеджар па продажах.
Але ёсць тут нешта больш складанае. У адрозненні ад еўрапейскіх краін, дзе самазаняты — гэта чалавек з падушкай бяспекі, магчымасцю стажыровак, кансультацый і пенсійных пералікаў, у нас ты хутчэй сацыяльна нябачны. Так, табе не забараняюць працаваць на сябе — але і не дапамагаюць. І падчас эпідэміі, і цяпер, у эканамічны пераходны перыяд, ты сам-насам з рызыкамі.
У горадзе нават з’явіліся цэлыя «падполлі» — чаты, дзе людзі дзеляцца кантактамі заказчыкаў, лайфхакі па «самарэкламе» і саветамі, як не трапіць пад праверку.
Вядома, некаторыя прыстасаваліся. Некаторыя нават знайшлі ў гэтым сэнс. Як мой іншы знаёмы, які кідаў школу, каб здымаць TikTok, а цяпер вучыцца на відэааператара і жыве з таго, што здымае вяселлі і прома-ролікі для магілёўскіх кавярняў. Ён кажа: «Я сам сабе працадаўца. І начальнік таксама я. І штрафы — калі што — сам сабе выпісваю».
Ці можна на гэтым пабудаваць будучыню? Ці магчыма з індывідуальных спробаў самавыжывання сабраць нешта накшталт эканомікі? Не ведаю. Але ведаю адно: Магілёў змяніўся. Ён больш не «прамысловы цэнтр». Ён — цэнтр самарэалізацыі пад ціскам. Горад, дзе дзяржава не змусіла, а проста — не прыйшла.
І калі Сяргей лічыць сябе вольным чалавекам — можа, так яно і ёсць. Але часам хочацца, каб гэта была не толькі свабода «ад», але і свабода «для»: для развіцця, для падтрымкі, для ўпэўненасці, што заўтра цябе зноў не спытаюць: «Ну і кім ты цяпер працуеш?» — з ухмылкай, якая трохі рэжа па сэрцы.
Можа, мы ўсе крыху Сяргеі. І калі дзяржава нас не падтрымае, дык, можа, хаця б не будзе перашкаджаць?
Старая синагога, первый чекист, остроумные стишки, ученые, педагоги и ветераны – еврейская община Быхова оставила глубокий след в истории города. И хотя многое забыто или утрачено, евреи остаются в истории – вопреки всему.
Сегодня о еврейском прошлом Быхова напоминают памятники на месте массовых расстрелов августа 1941 года, старая синагога, устоявшая под натиском времени, да мраморная табличка на соседнем монументе воинской славы. На ней надпись в честь первого чекиста Быхова Наума Француза, убитого в 1921 году убежденным противником Советской власти.
Несмотря на нацистский террор, уничтоживший значительную часть еврейского населения, Быхов, может быть, по какой-то исторической инерции оставался еврейским местечком и после войны, вплоть до конца 70-х. Евреев было немного, но они занимали ключевые должности на Быховщине, о чем свидетельствует остроумный стишок, ходивший по району:
Бляхер – голод,
Лайхман – холод,
Сеня Каган – бог металла,
Гриша Иткин – царь базара,
Пиня Двоскин – король дорог.
Есть еще в колхозе Сара,
Сеня Двоскин – по столбам,
А если у них не идет план,
помогает дядька Шнейдерман.
Бляхер был председателем райпотребсоюза, Лайхман – директором гортопторга, Каган – директором завода металлоизделий, Иткин – заготовителем на рынке, Двоскин-старший – директором ДРСУ, Двоскин-младший – директором райэнерго, а Шнейдерман – управляющим банком.
Сару, о которой идет речь в стихотворении, на самом деле звали Меркой Смолкиной. Она была председателем колхоза и кавалером трех орденов – Ленина, Боевого Красного знамени и Октябрьской революции.
Вообще многие евреи города стали выдающимися личностями. Так, уроженец Быхова Бениамин Двоскин был доктором географических наук, членом-корреспондентом АН Казахстана и референтом Нурсултана Назарбаева, а Аркадий Ерусалимский – профессором, членом-корреспондентом АН ГДР, крупным специалистом по истории Германии. И это только две фамилии.
Вопреки расхожему мнению, никто из быховских евреев не нажил больших богатств. Например, в еврейской деревне Сапежинка до войны колхозом руководил еврей, а доярками и полеводами были его соотечественницы и соотечественники.
При этом евреи Быхова, опять-таки вопреки слухам, были отличными воинами, настоящими, а не поддельными ветеранами Великой Отечественной.
А еще – бесподобными педагогами, давшими знания по различным предметам не одному поколению быховских школьников. Сын того же банкира, Александр Шнейдерман работал учителем физики в одной из школ Быхова, а потом стал профессором одного из университетов Майами.
И Быхов – не исключение. Так или иначе, евреи были и остаются частью истории Могилевщины, да и всей Беларуси несмотря на антисемитские высказывания Александра Лукашенко.
В данном конкретном случае дело не в евреях, а в том, что порочная система власти, созданная «батькой» и напрочь лишенная системы сдерживания, расположит к воровству кого угодно. Как говорили в фильме «Цирк»: и беленьких, и черненьких, и розовых в полосочку, и даже серых в яблочках.
Ахинея, которую несет со страниц районной газеты местный блогер Игорь Ковалев, напоминает «письмо комсомольцев Чемберлену» из культового фильма «Джек Восьмеркин – американец».
Возможно, для чиновников и обласканных властями начальников, это действительно так. На деле же все обстоит совершенно иначе и быховчане вряд ли станут напяливать розовые очки, которые пытается всучить им райисполком.
Недавно Александр Литин, известный могилевский фотограф и исследователь еврейской истории, покинул наш город. На новой родине он встретил неожиданное воспоминание про Ольгу – уроженку беларуских земель, бывшую жительницу Могилёва, имя которой дало название израильскому городу на побережье Средиземного моря. Mogilev.media делится отрывком из блога Александра Литина с его любезного согласия.
Случайно или нет, но некие жизненные силы поселили меня в любопытном месте с каким-то не совсем ивритским названием Гиват Ольга. Ну, слово “гиват”, допустим вполне себе ивритское и означает холм, но вот имя Ольга?.. Что же это за Ольга и как ее занесло в эти края?
Несложное расследование подтвердило догадку, что корни Ольги беларуско-еврейские (оставим за скобками, как же это в довольно ортодоксальном еврейском семействе появилось имя Ольга). И была она женой известного сионистского деятеля Иехошуа Хенкина, организатора покупки больших земельных участков в Палестине, на которых впоследствии строились многие еврейские города.
Именно здесь в 1938 г. Хенкин построил одинокий дом в стиле Баухаус на вершине утеса у залива Биньямин на побережье Средиземного моря, для себя и своей жены, который стал носить имя Ольги, а потом и вся местность его окружающая получила ее имя. История самой Ольги довольно интересна и достойна большого отдельного романа. Но мне придется описать ее лишь вкратце.
Ольга, старшая дочь Меира и Шифры Белкинд, родилась в беларуском Логойске недалеко от Минска в 1852 г. Во многих русскоязычных источниках акцент в рассказе о ней делается на ее трогательном романе с русским офицером, в иврито- и англоязычных же обычно об этом упоминается лишь вскользь.
Она успела поработать телеграфисткой на Транссибирской магистрали и, что для нас важно, пожить некоторое время в Могилеве со своей большой семьей. Ольга мечтала стать акушеркой и свою мечту исполнила, отучившись в Санкт-Петербурге, где ее дом стал местом встреч студентов-сионистов.
Когда ее брат с друзьями уехал в Палестину в начале 1880-х гг. (о знаменитой семье Белкиндов и ее связи с Могилевом я постараюсь рассказать в следующих постах), она опубликовала в российской ивритской газете Ха Мелиц восторженное письмо:
«..Идите, братья, употребите силу вашу и действуйте на благо народа вашего, народа презренного и мятежного; укрепите руки ваши; не позволяйте своему сердцу ослабеть; будьте сильными; будьте первопроходцами…, и ваши имена будут благословением для последующего поколения…»
А в 1883 году отец, живший тогда в Могилеве, написал ей стихотворение о ее центральном месте в семье Белкинд:
«Покажи же дух твой юношам твоим, которые за морем, чтобы они утешились, а также и отцам твоим, которые еще здесь; дух твой и совет твой в одном укрепят сердца их…
и если только ты свистнешь, мы соединим наши пути к Сиону, мы поднимемся к земле наших предков…»
Так и случилось через несколько лет – семья соединилась на Святой земле, где Ольга была практически первой дипломированной акушеркой. Она стала очень известной в еврейских, арабских и христианских семьях, что очень способствовало деятельности ее мужа по выкупу палестинских земель. Ну и сама она всячески поддерживала и направляла его деятельность.
Судьба на самом деле не очень благоволила к Ольге и ее мужу. Да, они вполне успешно выполнили свою миссию, но великая акушерка, принявшая сотни родов, так и не родила сама, а Иехошуа, великий спаситель еврейских земель, так не добрался до своего постоянного дома на Холме. Ольга умерла в 1942 г., а через несколько лет и ее муж.
Исторический дом, известный как Дом Ольги Ханкин, находился в запущенном состоянии до 2004 года, когда он был отремонтирован и в нем разместился очень известный в Израиле ресторан. Однако в 2021 году это место было закрыто из-за опасности обрушения скалы, и неясно, будет ли оно когда-нибудь восстановлено.
Продолжаем знакомить наших читателей с театральными зарисовками известного могилевского актера и режиссера Владимира Петровича, который ведет свой блог “Субъективные заметки”.
В моей режиссерской практике было два случая, когда мужскую роль в пьесе я поменял на женскую. И это был не оригинальный режиссерский ход, не замороченный концепт, а стечение обстоятельств, вынудившие меня на это решение.
Первый мой спектакль, в качестве режиссёра, был поставлен по пьесе Славомира Мрожека “В открытом море”. Это заявлялось как самостоятельная работа. Были приглашены актеры театра, состоялась читка, и мы стали потихоньку “копать” материал. Чем неблагодарна самостоятельная работа c репертуаром в театре провинциального городка, замешанная на добровольных началах? А тем, что в городе один драматический театр, труппа занята под завязку – спектакли, репетиции, выезды, плюс ко всему у каждого свои дела, у кого-то дети, кто-то болеет, у кого-то “халтура”…
А мы могли собираться в свободное от работы время, то есть, время личное. А тут ещё один из главных героев (хотя там главные все) решил покинуть нас, пришлось предлагать роль другому артисту. К слову, после нескольких репетиций и он перестал ходить, не очень внятно объяснив причину ухода. Работа останавливалась.
То, что в театре что-то репетируется, не осталось незамеченным труппой, хотя мы не делали из этого секрет. И вот одна из актрис, а конкретно, Галина Лобанок, все любопытствовала, чем мы там занимаемся, не найдётся ли работа и для неё? Чтобы было понятно дальнейшее, вкратце о пьесе.
Три человека – Крупный обломок, Средний обломок и Мелкий обломок на плоту в открытом море. Если проще, Крупный – правящая элита, Средний – среднестатистический работяга и Мелкий – интеллигенция. Пьеса начинается с объявления, что провиант на плоту закончился, есть всем хочется и это надо как-то решать. Поступило предложение КОГО-ТО из присутствующих на плоту съесть. А так как “все мы люди цивилизованные” то и проблему надо решать цивилизованно. То есть, устроить предвыборную компанию, дебаты, голосование… Короче, конечно съели Мелкого. Вернее, так его идеологически обработали, что он сам себя предложил на съедение.
Однако вернёмся к репетиционному периоду.
Ситуация была безвыходная. Или прекращать работу, или…
Стали советоваться.
Проделан путь, пьеса хорошая, силы и время потрачены, не останавливаться же на пол пути?!.
Короче, решили пригласить, нарезавшую круги возле репетиционного зала, Лобанок. Первое желание было дать ей роль Мелкого обломка.
Почитали…
Послушал…
Понял, что взять и просто съесть женщину – моветон.
И решил предложить роль Крупного обломка.
Вот здесь надо пояснение. Дело в том, что Крупный обломок выступает в роли правящего класса, эдакого идеолога, беспринципного и жестокого, но “соблюдающего все демократические процедуры”. А Галина, на тот момент, юное создание, играющая девочку Элли в “Волшебнике Изумрудного города”, эдакая легкая, обаятельная, красивая девушка.
И вот тут начался настоящий трэш, с которым, правда, Галина блестяще справилась. Меняли всё; тембр голоса, мимику, пластику, речь. Было нелегко. В итоге, благодаря Галине Лобанок, спектакль получил новое звучание, обострил конфликт, внес некоторую пикантность и в завершении, на молодёжном театральном фестивале “Надзея“ в городе Гродно, Галина получила приз за лучшую женскую роль.
К слову, благодаря ей, спектакль поставили в расписание на две недели, что дало повод наконец-то его закончить.
Вторым спектаклем, где мне пришлось поменять пол персонажа, стал спектакль “Билокси блюз” по пьесе Нила Саймона.
В спектакле заняты пять парней и две девушки. Парни, это новобранцы проходящие обучение на военной базе перед отправкой на фронт. Время действия, Вторая мировая война.
Большая часть действия происходит в казарме. Это я все к чему? За недели три до премьеры уходит один из парней, потому что поступил в питерский театральный институт. На тот момент заменить его было некем. Встал вопрос, или останавливать и замораживать работу до лучших времён, или…
Этим “или” оказалась Елена Кривонос, которая предложила себя на роль отсутствующего бойца, во время совместной прогулки с нашей собакой.
Предложение мне показалось настолько диким, что я отказался его обсуждать. Первые мысли. Война, казарма, двухъярусные койки, много парней и среди них, на равных правах, девчонка. Бред.
Но зерно было вброшено и его стали методично поливать. Через день мысль уже не казалась такой бредовой. Оправдывалось это умозрительными допущениями основанными на том, что у них там контрактная армия, а вишенкой на торте, для полного самоуспокоения, стал фильм “Солдат Джейн”)) Короче, я дал себя уговорить.
Да простит нас Нил Саймон, но его пришлось дописать, переписать и местами подкорректировать. На выходе, девушка Джейн Карни, жила в одной казарме с парнями, бегала 20-ти километровый кросс, отжималась, подтягивалась, вступала в мужские конфликты. Появилась неявная любовная линия к главному герою, а сцена похода отделения к проститутке, проявила глубину ее чувства к нему.
Появились разные смыслы, материал зазвучал более объемно. Не обошлось, правда, без замечания критика, который обозвал все это неправдой, мол такого в американской армии быть не может, потому что не может быть никогда. Что, впрочем не помешало спектаклю получить на Международном молодежном театральном форуме “M@rt-контакт” приз, “За лучший актёрский ансамбль”
Хочу сказать слова благодарности сложившимся обстоятельствам и людям, которые помогли эти обстоятельства разрулить.
Mogilev.media продолжает знакомить вас с воспоминаниями одного из организаторов, творческих вдохновителей блистательного театрального действия “M@rt-контакт”. От которого могилевчанам, похоже, только и остались – воспоминания. Субъективные заметки бывшего главного режиссера Могилевского областного драмтеатра Владимира Петровича мы нашли в его небольшом и уютном блоге, и с любезного разрешения автора решили опубликовать без изменений и с сохранением авторского стиля для наших уважаемых читателей. Выпуски Субъективных заметок мы запланировали на выходные дни, первую часть можно найти здесь, а вторую здесь.
То, что изложено ниже, моё видение ситуации и моя правда.
Продвинутой, креативной, неугомонной, дерзкой составляющей фестиваля “M.@rt-контакт”, которая его переодически встряхивала, была молодёжная редакция форума. Находясь на третьем этаже, в комнатушке в десять квадратных метров, обложившись, блокнотами, ноутбуками, компьютером, принтером, пачками бумаг, переступая друг через друга, они сутки напролёт творили то, что каждое утро с нетерпением ждали участники фестиваля. Это были полноценные брошюры формата А4, на 6-8 страниц с фотографиями, рецензиями, интервью, впечатлениями и критикой.
Назову двоих редакторов, которые с первого фестиваля подняли планку молодёжного печатного освещения фестиваля. Это – Тимофей Яровиков и Виталий Шум. Пусть меня простят те, кого я не назвал, вас было много за эти годы, и все вы по своему уникальны… Хотя не могу не назвать мозговой центр последних лет, нашу заведующую литератуной частью – Волю Семченко.
Но вернёмся к молодёжной редакции. Это было уникальное литературное образование, сплочённое театром. В основном, там были студенты, или уже закончившие факультет журналистики в университете им. Кулешова.
Семь дней непрерывного стрима, семь дней просмотра всех фестивальных спектаклей, интервью, фоторепортажи, ночами верстка, редактура, и… уже утречком, выспавшиеся и отдохнувшие члены жюри, критики и журналисты, под чашечку кофе, в комнате отдыха, получали ещё тёпленькие экземпляры молодёжного вестника фестиваля.
А команда в это время спала в комнатушке, кто в спальниках, кто на стульях, кто на полу, набираясь сил на ближайшие сутки, предварительно отправив “кого не жалко” на обсуждение просмотренных накануне спектаклей.
Третий этаж любили, там был по-настоящему молодёжный движ. Энергетика была колоссальная, её можно было ножом резать. Какие споры, какие материи там поднимались?.. А если ещё и разногласие в просмотренном спектакле?!
Это был чрезвычайно плотный сгусток эмоций, событий и впечатлений. Я думаю, что все, кто прошёл через третий этаж нашего театра, будут вспоминать о нём, как о ярком и насыщенном событий своей жизни.
Посещали третий этаж и мэтры беларуской и зарубежной критики. Так же молодые журналисты получали мастер-классы от журналиста, педагога, театрального критика, Татьяны Орловой, которая частенько поднималась к ним на третий этаж.
Не всегда рецензии и критические заметки молодых журналистов совпадали с мнением маститых критиков (что вполне нормально), что соответственно вызывало недоумение и огорчение по поводу несмышлёнышей, но фестиваль стремительно двигался дальше и новые впечатления “гасили” так и не успевший разгореться конфликт.
“M.@rt-контакт” многих людей “подсадил на иглу” любви к Театру. Хорошо это или плохо?. Наверное хорошо.
Mogilev.media продолжает знакомить вас с воспоминаниями одного из организаторов, творческих вдохновителей блистательного театрального действия “M@rt-контакт”. От которого могилевчанам, похоже, только и остались – воспоминания. Субъективные заметки бывшего главного режиссера Могилевского областного драмтеатра Владимира Петровича мы нашли в его небольшом и уютном блоге, и с любезного разрешения автора решили опубликовать без изменений и с сохранением авторского стиля для наших уважаемых читателей. Выпуски Субъективных заметок мы запланировали на выходные дни, а первую часть можно найти здесь.
“M.@rt-контакт” Субъективные заметки. Часть 2.
То, что изложено ниже, моё видение ситуации и моя правда.
Предшествовала фестивалю, кропотливая, не бросающаяся в глаза, очень трудная работа. Нужно было составить программу фестиваля, а это и переговоры, и согласованность по времени, и финансы… Последнего пункта не касаюсь, не моя тема.
Пример. Будучи в Екатеринбурге на фестивале “Реальный театр” мы увидели спектакль Николая Коляды “РевИзор”, он нас впечатлил и мы пошли с Новиковым к нему в театр. Нашли старый дом с резными наличниками, дерево возле дома всё в разноцветных ленточках, поломаные венские стулья покрашенные в разные цвета, стоявшие в беспорядке в клумбе возле дома. Мы вошли. Старая мебель, вязанные салфетки, рюшечки, скатерти на столах и этажерках, вязаные коврики под ногами, кот важно шествовший из одной комнаты в другую, и сам хозяин в тюбетейке, весь такой домашний. Попросил нас подождать – надо покормить кота (например, Кузю)) Пока он кормил, мы осматривали этот уникальный театр-дом. Потом был разговор, задавались вопросы, сверялись с планами, календарём… Это всё к чему. Не малая часть программы фестиваля составлялась через личные контакты. Для этого нужно было ездить на фестивали , смотреть и договариваться. Первые годы я ещё ездил, а потом поездки сократились до минимума, и я постепенно отошёл от помощи в формирования программы. Иногда, если видел, или слышал что-то интересное про какой то спектакль, приносил Новикову, и он брал его на заметку. Иногда это прокатывало, иногда – нет.
Со временем стало трудно выдерживать формат “молодёжного фестиваля”. Но для меня отправной точкой стала фраза Ирины Алпатовой, театрального обозревателя газеты “Культура” и критика из Москвы, что ПРОИЗВЕДЕНИЕ ИСКУССТВА не имеет возрастных границ.
Чтобы выдержать формат, сохранить то, что заложили в начале, нужны были большие деньги. Андрей Федорович крутился, делал афишу, и за это ему огромное спасибо. Но он делал ее при определенной сумме, выделенной под фестиваль.
Как-то на Чеховском фестивале я посмотрел «Косметику врага» по пьесе Амели Нотомб с Райкиным. Мы с директором решили попробовать привезти спектакль на фестиваль. Я созвонился с Райкиным: «У нас такой-то фестиваль. Мы хотели бы видеть вас у нас». Он говорит: «Да ради бога. Вот вам телефон арт-директора, звоните и договаривайтесь». Я звоню арт-директору, объясняю историю, он говорит: «Да ради бога. 12 000 евро и мы с вами». Вот так. У “M.@art-контакта” есть имя, у нас довольно неплохие условия принятия коллективов, к нам ехали всегда с удовольствием, но все это стоило денег. Так что фестиваль существовал достойно настолько, насколько мы себе могли это позволить.
Отдельная тема – это команда, которую собрал вокруг себя Новиков. Это был отточенный, слаженный механизм, который решал, казалось невыполнимые задачи. А ситуации иногда складывались аховые.
Все отмечали высокую организацию фестиваля. Это, как в хорошем отеле; всё чисто, убрано, комфортно и обслуживающего персонала невидно. И только исполнители знали чего им это стоило. Помню себя. Я был, кажется, во всем и везде. Я занимался вопросами, “что-кого-куда и как”, и везде совал свой нос. Было очень радостно, тревожно и как-то обнадеживающе. Но в последний день, когда все пошли в “Кубу” отмечать закрытие и День театра, я пошел спать, потому что валился с ног.
Потом, когда уже каждый знал, что ему делать, когда обязанности точно определились, стало чуть легче, но организм фестиваля был живой и расслабляться не давал. И в этом была своя прелесть и неповторимость момента.
Потом я отошёл от участия в составлении программы фестиваля. Несколько лет занимался “молодой режиссурой” в рамках фестиваля, снимал на видео мастер-классы, а потом стал просто зрителем, очень заинтересованным, но зрителем. И фестиваль стал, можно сказать, авторским. Вся тяжесть легла на плечи Новикова. И мы можем только догадываться, насколько она была тяжела. И за то, что он нёс её столько лет (хотя не раз слышал от него, что этот фестиваль последний) ему от нас, от города, и не только… ОГРОМНАЯ БЛАГОДАРНОСТЬ!
